Под вечер шел дождь и дул отвратительный ветер, но я вышел на улицу и побежал, помчался к школе, через стадион и во дворы, расплескивая ногами грязь, пачкая джинсы, я несся к Каретникову. У него в парадной, не отдышавшись, я позвонил в дверь и он, не приглашая войти, сунул мне в руки такую дорогую, такую дорогую коробку. Во мне все горело, а-а-хх! - горело от нетерпения, от священного восторга. Поблагодарив, я повернулся и бросился из парадной, по тем же темным, грязным дворам, сквозь дождь, мимо мусорок и людей в дождевиках, через стадион, по загаженной собаками траве, к школе, где еще горели окна, и налево, и направо, домой, крепко сжимая в руках коробку, телом прикрывая ее от дождя, в предвкушении.
Мой электронный Блэк Джек.
Я не люблю заниматься сексом, женщины не доставляют мне такого удовольствия, как игры, игры, карточные, с кубиками, компьютерные игры. Женщины не понимают, никто не понимает, но я вспоминаю детство, дождь, грязь и мое маленькое, мое маленькое счастье.
***
Когда Ленка стонет и кричит, я вижу все это со стороны и мне становится так противно! Несчастный человек, я не чувствую этого удовольствия. Мне кончить – что почесаться, не больше. Женщины часто называют меня холодным, но это просто незаинтересованность, не люблю возню. Помимо игр мне нравятся горы, неприступные горы, небо над горами, звезды. Есть женщины, которые говорят, что я импотент. Но я не импотент. Просто у меня, как это называют, другие приоритеты.
Когда-то, когда мне было лет шестнадцать-восемнадцать, я очень хотел женщин, и даже игры не могли отвлечь меня от этого желания. Но где-то я прочитал, что нормальный размер члена – это от пятнадцати до девятнадцати сантиметров. У меня было четырнадцать с чем-то, ну, чуть не дотягивало до пятнадцати, и я начал думать, что у меня маленький член, я постоянно об этом думал. Я никогда не мерялся членами с друзьями и не знал, какие они у них. Мне не у кого было найти помощи, я сходил с ума, я даже начал думать, что по мне видно, что у меня маленький член, я превратился в маленький, очень маленький член и не знал, куда от этого деться, мне было очень тяжело. Первая моя девушка, которую я зацепил умом, развеяла все страхи, но тогда мне уже нравились горы.
***
Мать была толстая, жирная, в белом белье она выглядела кошмарно. Когда она ложилась в постель, кровать скрипела и за окном воем выли собаки. При тусклом свете из-под абажура мать с ее телесами, с ушами жира на бедрах казалась незнакомым человеком; я лежал, съежившись, на боку, пригнув ноги к груди, и украдкой смотрел на замок лифчика, смотрел, как к нему подбираются ее кисти, взявшиеся из ниоткуда, смотрел на голую спину, усеянную родинками, и все отливало желтым. За окном выли собаки, мать одевала ночнушку и заваливалась на свою сторону, последний раз я увидел это в тринадцать лет, тогда уехал брат, и смежная комната с кроватью освободилась. Я не люблю ночевать в одной постели с другим человеком, женщины меня всегда в этом упрекают, мол, ты меня не любишь, если спишь отдельно. Но дыхание, жар тела, и я возвращаюсь в те времена, когда на тумбочке у кровати стоял радиоприемник и мы с матерью, засыпая, слушали радио «Провинция», перемежаемое воем собак, когда я по-тихому, чтобы она ничего не заметила, спускал в простыню, а наутро тащил в нашу спальню коридорное ведро с водой и оттирал желтоватое на белом мокрой тряпкой, после которой на простыни оставались серые волоски.
***
Раньше я увлекал женщин любовью к горам и небу над горами, любовью к звездам, а когда дело доходило до секса, ретировался, и говорил всем: а зачем? Они предложили мне себя, больше мне ничего не нужно, игра доведена до конца, выиграна, играть дальше неинтересно. С Катькой произошло по-другому, я открылся ей, и она постаралась помочь, произошло по-другому и с Ленкой. И теперь я знаю, как добыть секс, почти всегда это срабатывает. У меня, конечно, член стоит плохо, очень плохо, но это меня не останавливает. Когда наступает подходящее время, я прямо говорю, что у меня другие приоритеты, и рассказываю историю своего несчастья, я умею вживаться в роль. Женщины, проникшись, стараются мне помочь, и вот я снова играю, снова остаюсь в безопасности, а как еще, скажите, мне поступать? Я бы обошелся и без секса и без женщин вообще, но ведь кто-то должен убираться, стирать, готовить, вы понимаете, хочешь жить – старайся, учись работать пальцами, языком.
***
Да, я люблю играть в игры, игры – это все, что мне остается. Сам по себе я ничего не стою, но мои фантазии, выдумки, мой язык дают мне большую власть. Если я где-нибудь увечусь, скажем, потеряю ногу, я напишу и расскажу о том, какой это крест – жить без ноги, и у меня будут тысячи поклонников, сотни женщин потянутся ко мне, чтобы меня утешить. Но в глубине души я безутешен. В глубине души разрастается моя смерть, потому что я чувствую и понимаю, что игра, как бы мастерски она ни велась, мертва, игра дает мертвое утешение.
