Главная
Стихи
Проза
Фотографии
Всякая всячина
Я
Контакты
Шизофрения
"Это похоже на сон, но это не сон, так как вы не спите.И поскольку вы не спите, вы никак не можете проснуться ..."
Что-то страшное вновь дрожит во мне. Это не назвать никаким словом, я никогда не найду в языке обозначения этому. Редкие, удивительные картины или музыка лишенцев жизни порой навевают мне что-то похожее, но много, много слабее. В душе, в которой царит зима, этот припадок чувств – черный ветер, смешанный с ужасным косым дождем, уносящий в пропасть огромные камни, он рождается в груди, созревает, становится сильнее и разрывает меня изнутри. «Часто ли такое случается?» - спросите вы меня. Я отвечу тремя словами, они, словно жестокий приговор, обрекают меня на страдание. И вы счастливы – вряд ли вы поймете, что значат эти слова в тот момент, когда меня захлестывают подобные чувства. Я отвечу вам просто: «Это моя жизнь».
Когда сумасшедшего спрашивают, что он испытывает во время приступов дикой болезни, что он видит там, куда здоровый человек никогда не сможет обратить взор, несчастный ничем не отвечает вам. В бездне безумия нет места эпитетам и аллегориям, она находится вне созданного человеком мира символов, поэтому те строки, которые вы прочтете, отразят только крохотную частицу ее мрака, и, подобно кривому зеркалу, изменят очертания и разрушат все пропорции. Вокруг меня – целый мир предметов, мир их бытия, мир слов. Он радует тем, что я делю его с другими людьми, мы все вместе пользуемся метро, ходим в шапках, смотрим на небо. Мы знаем, что это – метро, это – шапка, а это – небо. И всем нам ясно, что никто другой не назовет шапку ногой или, скажем, табуреткой. Такой мир открыт для описания, он чист и прост, он не может быть другим. В голове сумасшедшего человека живет неопределенность, невозможность выбора точного слова. Я чувствую: именно она породит этот текст. Что там, внутри меня? Как в литературной форме передать мысль, бесконечный поток, круговорот, пляску мыслей? Можно ли сделать так, чтобы это казалось естественным, чтобы, прочитав написанное, я сказал себе: «Да, это все – внутри, здесь нет ничего лишнего»? Мне больно оттого, что никто никогда не поймет, как я думаю. Текст – это реализация, оформление, отсутствие физиологии, это мертвое сознание. Мой мозг кишит жизнью. Уже сейчас меня всего колотит, приступ начинается и я, пожалуй, начну писать. Будь, что будет, в конечном итоге, это тоже попытка восстановить связь с людьми, а для сумасшедшего – так вообще подвиг.
19.22. Сложно поместить первое слово. В этом моем состоянии их так много внутри, что я не успеваю вырвать какое-то из общей массы, а, если все-таки вырываю, не могу вспомнить, к какой мысли оно относилось. Пока что буду писать о мыслях, чувства придут позднее. Не знаю, как получится с ними справиться. Обычно они вытесняют из времени все остальное, и я перестаю контролировать реальность. Но это – в пик приступа. Видимо, придется оставить пустое место. Я намеренно не буду делать абзацев, потому что хочу по крайней мере графически все объяснить. Вступление затянулось - развитие приступа почему-то заставляет себя ждать. Больше всего меня беспокоит противное ощущение пленки жира на моих ладонях. Я сжимаю левую руку в кулак и большой палец движется по указательному, он словно погружается в жир, прилипает к нему, горячий, влажный, мягкий. Слегка болит голова. Я постепенно начинаю проникать сознанием в свою руку, она у меня перед глазами, кулак, словно какой-то чужой, не относящийся ко мне предмет, но вот пальцы дрогнули, ногти впились в кожу и рука внезапно обмякла. Кулак разжимается, открывает мне морщинистую ладонь. Когда мои руки писали вступление, я измерял температуру. 37.0. Такое чувство, что внутри меня течет не кровь, а кипящая смола. Мое тело источает жар. Это обычное начало приступа. Дикая жажда, все во мне пересохло, во рту язык прилип к небу. Пойду на кухню, выпью воды, пока еще не совсем поздно.
19.29. Вернулся. Внутри теперь плещется еще около семисот граммов жидкости. Вода была ледяная и причиняла мне боль, когда я ее глотал. Я сжимаю мышцы живота. Раздается противное бульканье, так и есть, вода во мне. Чувствую, как увлажнился пищевод, он, мне кажется, даже чешется, я бью себя по груди, но это не помогает. Сознание заполняет знакомый туман, совсем немного, и приступ обрушится на меня со всей силой. Мне кажется, что верхняя часть головы будто бы съезжает вправо, глаза невольно подымаются и смотрят в верхний правый угол комнаты. Три линии, означающие пространство. Потолок, две стены. Две стены.
19.31. Да, да, да. Я теряю способность отражать мысли. Продержаться бы еще чуть-чуть, хотя бы несколько минут. Чтобы не поддаться приступу, надо отвлечься на реальность. Я включаю музыку. Глотку сжимает какой-то спазм, изо рта раздается надрывистый кашель, затем хрип, что же это за напасть, кажется, мое горло стало в два раза меньше. Слышу, как где-то играет быстрая мелодия, слышу красивый мужской голос, танцевать, танцевать. Я сижу на стуле и танцую. Я – король танца с мебелью. Мои ноги стучат по полу, трясутся, голова на шее ходит ходуном, и я не могу ее удержать. Думать о музыке, думать о реальности, думать! Но голову пронзает боль, и танец завершен, а музыка продолжает играть. В самом ли деле? О, да я ее больше не слышу! Какое счастье – в мире, полном отвратительных звуков, на время приступа лишиться слуха!
19.33. В самом деле, в ушах звенит тишина. Пытаюсь собрать себя воедино, наверное, в последний раз. Все, из чего я состою, куда-то разбегается. У меня нет ни рук, ни ног, но я все же чем-то пишу, никак не пойму, чем. Оно – что-то живое, движимое в белом тумане остатками воли моего мозга, но оно становится все незаметней и, конечно, скоро со мной простится. Я весь трясусь, мое тело скорчилось, все время тру глаза, но пелена не спадает. Одна рука тянется к макушке, мне нужно там потереть, поскрести, иначе я не выдержу, сдамся, исчезну, ах, я дождался, дождался, вот и оно! На часах – 19.36, в эту минуту пришла первая волна страха, я отчетливо вижу секундную стрелку, она медленно плывет по кругу и, словно чей-то тощий белый палец, предусмотрительно вертит собой. Забудь, забудь о времени, сейчас оно лишнее, оно слишком малозначимо, чтобы быть главным. Черный коридор между моими легкими. Извивается и тянется, как скользкий квадратный червь, прогрызает во мне дыру, и я могу в нее заглянуть, чтобы увидеть вечную пустоту, которая невиданным образом вплывает в океан снега и мертвого неба за окном. Она зовет, зовет… но вот вторая волна. Пейзаж оживает и превращается в пасть гигантского зверя, он скалится на меня, и сквозь тощие зубы-деревья проглядывает грязная слизистая, полная кровоточащих ран. Внезапно наступает осознание того, что все вокруг – сон, этот блаженный симптом шизофрении, неописуемое чувство, когда восприятие сужается до такого уровня, что все предметы вокруг становятся одного цвета; темно-красные, они теперь ненавязчивы и сомнительны, они даже вряд ли существуют, во всяком случае, совсем мне не мешают. И безысходность легкой, элегантной паутиной падает на мозг, я и все это – непримиримые враги, я болен, сильно болен, нам суждено бороться до самой моей смерти. Три горящих окна на улице пронзают темноту, я уже долго смотрю на них, везде красный цвет, деревья, красное небо, уходящий вдаль дом и эти окна – зачем, зачем вы здесь? Мне хочется бежать, прочь от этого места, прочь от этой болезни, но она во мне, она жрет меня – так куда же мне бежать и как это сделать? Перед глазами появляется толстое, уродливое лицо женщины. Над ее верхней губой кожа обезображена растительностью, рот полуоткрыт, видны маленькие, желтые зубки. Она смеется, но в ее взгляде я замечаю растерянность, и вдруг лицо медленно начинает раздуваться, пораженное болезнью моего сознания. Я больше ничего не вижу, только это мерзкое зрелище. Плоть будто бы вплывает в меня, а затем на ней появляются странные трещинки, мгновение – и она осыпается, открывая окровавленный череп. Внезапно я понимаю, что женщина – это не она, что это – я, а желтые зубы и мясо – моя шизофрения. Теперь мне кажется, что я могу только чувствовать, но не способен думать. И эти чувства, искореженные органическими поражениями мозга, составляют меня как человека.
Что значит для меня жизнь, ответьте, вы, здоровые, не изведавшие боли люди! Люди вокруг меня, вы ходите, думаете и едите, даже не зная, что смысл всех ваших дел жирным крестом перечеркивает моя боль! Я – это шизофрения, но существование без нее немыслимо, она создает в моей жизни цель, открывает мне свет и тьму, а ваши дороги ведут в абсурдный, нелепый мир. Вы все считаете, что сумасшедших нужно жалеть, жалкие, смешные животные? Ваше счастье – ничто по сравнению с одним моим приступом, с самым крохотным и слабым припадком, так какой прок в том, чтобы сравнивать наши жизни? Культуру создавали одни сумасшедшие, вы называли их больными, несчастными, но до сих пор вы молитесь на их идеи. Убогая, беспросветная жизнь. Мир, полный ничтожеств. Ты проиграл битву с больным разумом. Теперь смотри, как я плюю на тебя!