Главная
Стихи
Проза
Фотографии
Всякая всячина
Я
Контакты
Умирающий
Кап-кап, капает вода. Кран закрыт, но не все как всегда. Вытираюсь, снова чувствую кости предплечий, как они сквозь исхудавшую плоть клиньями, вертелами входят в холодные мои мокрые кисти. Вчера – то же, но дела были на полмиллиметра лучше. К черту вершатся мои дела, на мне проклятие, дела катятся под черную гору.Третий месяц, минус двенадцать килограммов. Сажусь на голубой диван, диван во мраке. Мерцает монитор. Все это так знакомо – что кран, что комнатка, но болью, отчаянием полны часы, и чай на кухне уже не дает тепла, и желтый свет над холодильником померк, пошел поволокой. Ложусь на голубой диван, на диван во мрак, и представляю, что было тогда; я резвился, бегал, не знал; я любил, сгорал и страдал; а теперь вокруг меня и во мне, в ванной, на кухне, в костях, в нутре уничтожающая, разъедающая расплата.
Боже, Боже – взывал я. Будь ты проклят, будь проклят, помоги! Господи, помоги! Я выл много, много недель. Выл и выл, в пустую, холодную ночь. Но что анафема, что избранничество - все пошло прахом. Пустословие. Теперь я знаю: мы здесь одни, мы так одиноки. А я – в предсмертном аду – я вообще.
Ночь, монитор не мерцает, диван во мраке, лежу, схватившись за живот, и слушаю шепот за стеной. То молится моя мать, во здравие, в отчаянии, в страхе, молится она на иконы, и святая вода в кладовке ждет утра. Мама. Мама, не терзайся, не молись: там никого нет, мне отсюда видней. Я вижу новые пустые миры. Я вижу смерть. Вижу ее цвет: безумный, пустой цвет небытия.
Меня уже не вытащить, мама, перестань шептать. На мне нет проклятия, нет на мне ничего. И избранничество, которым я спасал себя перед тем, как начал лысеть, избранничество – это чушь, это кости. Мам, ты брось все мои кости на съедение собакам. И не плачь, прошу, не плачь: все это пыль, все пыль, пыль.
Ночь, диван во мраке, над землей светит луна, что десять лет из окна видна. Я хотел бы, чтобы меня похоронили не на обычном кладбище – нет; моя последняя воля – похороните меня у железной дороги, что идет на Юг, где-нибудь посредине между Петербургом и Кисловодском; похороните меня под большим черным памятником. Из мрамора сделайте кисть, сжатую в кулак, с указательным пальцем, поднятым в пустое небо. Пусть люди, едущие в поездах, видят то последнее, что я хотел сказать миру.
Остерегитесь! Живые – живите! Несчастливы только мертвые и умирающие. На черной, пустой, тяжелой ноте заканчивается жизнь, прожитая не так.
Счастье – это жить.
Но все мои поезда катятся под черную гору, под неумолчное капанье из крана в последние месяцы, что превратились в неизбывную, мучительную ночь. Меня не похоронят там, никто не даст добро. Все станет прахом; человек, который в этом мире не сделал ничего, ничего, ничего, уйдет бесследно, безоглядно, навеки.